Форуm

Это было их последнее лето.
Тогда, в жарком, душном августе, они об этом еще не знали. Не знали, но чувствовали, что что-то должно было произойти, и это чувство неизбежности было очень сильным, практически физически ощутимым. Оно не оставляло ни на минуту, постоянно напоминая о том, что счастье не может длиться вечно, что за него придется расплачиваться, потому что не дано людям испытать такой восторг, такое упоение от близости, от пьянящей свободы, от головокружительной простоты нарушения всех правил и запретов и уйти безнаказанными. Но они не думали о цене, потому что слишком легко было преступать границы, забывать, что такое грех, жить на грани, когда все чувства обострены для предела, и сердце бьется все чаще, и кровь огнем бежит по венам, и дыхание останавливается от невыносимой сладости бытия.
Они отдавались жизни со всем пылом юности, со всей ее беспечностью и безрассудством, с твердой верой в собственное бессмертие, в то, что это лето никогда не кончится и каждое утро они будут просыпаться от первого луча солнца в объятиях друг друга.
Их дни были напоены светом, шумом прибоя, солью на губах, ветром и терпкой сладостью поцелуев. Ночи заливали их лунным серебром, оставляя плутать в лабиринтах танцующих теней, искать и находить друг друга и забывать все на свете ради момента единения сущностей и душ, когда то, что ошибкой судьбы было разделено надвое, снова сливалось воедино и становилось безупречным совершенством. И не было для них большего наслаждения, чем осознавать свою незавершенность, трепетать от предвкушения ее преодоления и жить ожиданием этого момента.
Никто не мог судить их, потому что человеческая мораль не была властна над ними, как и многие другие условности, созданные обществом. Тысячи лет существования человеческой цивилизации были бессильны и беспомощны перед чистой и неконтролируемой силой природы, воплощением которой они были.
Но лето кончилось, и осенью мир, их мир, такой привычный и знакомый, всегда казавшийся нерушимым, разлетелся на мелкие осколки. Они узнали, что такое боль, и ярость, и сводящая с ума беспомощность, и сжигающая, всепоглощающая жажда мести. Той осенью смерть и бессмертие перестали быть просто словами. И впервые в жизни младший окунулся в бездну одиночества, а старший перестал быть собой.
Последнее лето навсегда осталось у них в памяти, как мозаика из разноцветного стекла, прекрасная и хрупкая в своем совершенстве. Мозаика, разбитая, беспощадно растоптанная жестокой судьбой, оставшаяся лишь болью в душе и терпкой горечью на губах.
Много лет спустя они попытались склеить ее, собрать кусочки воедино, но прошлого не вернуть, как нельзя войти в одну реку дважды. И младший плакал, когда старший уходил в небытие, и плавились кусочки стекла, и песок времени бежал сквозь пальцы, и небо на плечах было чужим и холодным. И это чужое небо плакало вместе с ним.

Данте знал, что они ждали его. Он мог бы обойти это место, затеряться в лабиринте узких улочек старого города, пробраться домой по крышам, как он неоднократно делал раньше, но врожденное упрямство и гордость не позволяли ему уклониться от драки. Хотя то, что происходило каждый день по дороге домой из школы, вряд ли можно было назвать дракой.
Данте с братом всегда выделялись среди сверстников, как бы ни старались этого не делать, а люди не любят тех, кто отличается от них, особенно в лучшую сторону. Им завидовали, их ненавидели и боялись, как боятся всего загадочного и непонятного. Серебристоволосые близнецы оставались для всех непостижимой тайной.
Верджил умел внушать уважение и страх, даже не прибегая к насилию, поэтому с ним старались избегать вступать в конфликт. Данте этого делать не мог. Он просто не умел держать себя так уверенно, так высокомерно, не умел словами поставить на место этих недалеких, испорченных подростков, прячущих свои комплексы за вызывающими манерами и агрессивным поведением. Верджил неоднократно говорил брату, что они ничего из себя не представляют и пытаются самоутвердиться за счет унижения других, но, хотя где-то в глубине души Данте знал, что так оно и было, это нисколько не приглушало обиду, ярость и желание доказать всем, что он прав.
Его называли странным, беловолосым уродом, слабаком и еще много как, но никто не мог назвать Данте Спарду трусом. Он ни разу не уклонился от драки, хотя и ни разу не вышел из нее победителем. Сегодняшний день, Данте знал, не будет исключением.
Данте свернул с набережной, спустился по лестнице и оказался в знакомом переулке. В этой части города все улочки были такими – темными, узкими, грязными и захламленными. Дома здесь были очень старыми, и по полуобвалившимся углам, обломкам камня и осыпавшейся штукатурке было видно, что вода из канала давно подмывает фундамент. Окна были забиты досками, отчего дома казались нежилыми. В большинстве случаев так оно и было.
Они уже были здесь, все пятеро, стояли у выхода из переулка и о чем-то переговаривались, сопровождая свои реплики противными смешками. Внешне они были воплощением уверенности в себе, каждый жест, каждое слово наполнены презрением и осознанием собственного превосходства, но полудемон на расстоянии ощущал страх, скрывавшийся за их бравадой. Они боялись его даже несмотря на свое численное превосходство, даже зная, что он безоружен и не будет сопротивляться.
Он подождал, пока его заметят, затем привычно отбросил сумку с книгами в относительно сухой и чистый угол и нарочито неторопливо и развязно пошел к ним. Лидер подростков, высокий нескладный парень по имени Джейк, вышел ему навстречу, противно улыбаясь и поигрывая кастетом. Данте оскалился ему в ответ.
- Как я рад вас видеть, вы представить себе не можете. Вы мне приготовили что-нибудь новенькое, правда? А то я тут было уже скучать начал: все одно и то же да одно и то же. Или ваши тупые головы уже не способны придумать, чем меня удивить?

Более ста лет назад на Западном побережье США произошло очень сильное землетрясение, в результате которого вся прибрежная полоса была практически полностью разрушена. После оценки ущерба был сделан вывод, что полное восстановление невозможно, более того, нецелесообразно. Но люди, будучи очень упрямыми и не желая замечать очевидное, построили огромный мегаполис на месте погибшего Лос-Анджелеса. Этот мегаполис, названный Метрополисом, стал символом человеческого гения, прогресса и научных достижений, так же как гордыни и непомерных амбиций. Прибрежную полосу было решено превратить в туристический центр, воссоздав на ней кусочки архитектуры из разных стран и эпох. Через пять лет на этом месте вырос город, где можно было найти и каналы Венеции, и узкие улицы Каира, и буддистские храмы, и даже уменьшенную копию Эйфелевой башни. Те, кто мог себе это позволить, покупали там дома, и хотя они стоили очень дорого, люди готовы были платить любые деньги за возможность жить в сказке.
Прошло еще семьдесят лет. И мегаполис, и туристический центр процветали, став центром Западного побережья. В то время как экономическая, политическая и социальная ситуация в мире становилась все сложнее, ничто не нарушало покоя этого закрытого для посторонних рая. Здесь богатые люди могли найти убежище от реальности, спрятаться от многочисленных проблем, в полный рост вставших перед человечеством. Так продолжалось до тех пор, пока на берег не обрушилось огромной силы цунами. Этого не ожидал никто. Мегаполис выстоял, но город на берегу был затоплен и частично разрушен. Вскоре в стране произошла смена власти, и стало не до восстановления туристического центра. Политический переворот изменил все сферы жизни мегаполиса, но главным стало то, что он перестал быть закрытым городом, и люди изо всех районов США и других стран потянулись в Метрополис, мечтая найти там свое счастье.
Про Город-на-побережье забыли, и только некоторые люди, ценящие покой и уединение, восстанавливали дома и селились в бывшем туристическом рае.
Шестнадцать с половиной лет назад и у большого дома на берегу появился хозяин. Сюда демон по имени Спарда привел свою молодую жену, человеческую женщину Еву Беатрис Уильямс. Еще через год у них родились дети, близнецы, названные Верджилом и Данте. Так начиналась легенда...

Право быть собой

Сегодня тренировка заняла у них всего пятнадцать минут, потому что больше сдерживаться они не могли, и, отбросив оружие, приступили к тому, ради чего, собственно, и пришли на пляж. Через полчаса, насытившиеся и умиротворенные, они развели костер и теперь расслабленно наблюдали, как язычки пламени медленно превращают дерево в тлеющий пепел.
Сознание Данте постепенно теряло связь с реальностью и ускользало в прошлое, к одному памятному августовскому дню, когда еще один порог в отношениях между братьями был преодолен, и их близость стала действительно абсолютной...
***
Верджил лежал на нагретом солнцем песке и смотрел на океан, иногда вздрагивая от прикосновения холодной стали. Данте сидел рядом и острым ножиком вырезал у Верджила на спине свое имя. Он не успевал еще дописать вторую букву, как первая исчезала, будто вплавляясь в гладкую белую кожу, но Данте все равно продолжал выводить линии снова и снова.
- Я хочу, чтобы все знали, что ты принадлежишь мне, и одновременно боюсь этого. Как ты думаешь, что бы произошло, если бы они узнали? – Данте был непривычно серьезен.
- Связи подобного рода между существами одного пола, находящимися в очень близких родственных отношениях? - Верджил грустно улыбнулся.- Общество никогда не одобряло этого, и сейчас, несмотря на негласную отмену многих запретов, мало что изменилось. Только подумай, Данте, мы своей противоестественной, с точки зрения человеческой морали, связью отрицаем общечеловеческие ценности, отраженные, между прочим, в христианских заповедях, а ведь большинство жителей этой страны именно христиане. Хотя многие люди и отвергают веру и придаются порокам сами, они ни секунды не будут колебаться, если появится возможность наказать еще больших грешников и так очиститься в своих глазах и в глазах Бога. Они будут думать, что совершили богоугодное дело и таким образом приблизились к спасению, пусть на один маленький шаг, но приблизились. Страх перед божьим судом живет в каждом, как бы глубоко он ни был спрятан. Все люди совершают грехи, но мы, Данте, мы ведь не люди, мы демоны, и на нас лежит еще и первородный грех, от которого нет очищения, кроме смерти. Если ты публично раскроешь нашу связь, ты бросишь вызов всем, понимаешь, Данте, всем, абсолютно всем, и это будет объявлением войны. Забудь про это, Данте, человеческая мораль не для нас, как наша мораль не подходит людям. Мы можем попытаться понять их, но они никогда не поймут нас.
Знаешь, что меня так поражает в людях? Их невежество безразличие, гордыня, уверенность в том, что они знают все, что нужно, и даже больше. Они никогда не хотят видеть корни проблемы. Зачем искать причины, если можно найти виноватых? Люди боятся всего чуждого, непонятного и не хотят тратить время и силы на попытки разобраться в нем. По крайней мере, большая часть людей не желает знать ничего, что непосредственно не касается их собственного благополучия. Может быть, так лучше. Может быть, истинное знание предназначено только для избранных, потому что в руках недостойных оно может обернуться страшным оружием, направленным против них самих. Но самое опасное оружие – знание себя, вера в себя, признание своей истинной природы, понимание своей уникальной роли и предназначения. Это то, что будет хранить тебя всегда и проведет через все невзгоды, которые встретятся тебе на пути. То, что мы испытываем друг к другу, – это часть нас, и эти чувства не нуждаются ни в каком подтверждении. Чтобы выжить в этом мире, нужно быть сильным, а черпать силу мы можем только в себе или друг в друге. Ты должен быть выше мнения окружающих, Данте, каким бы оно ни было, и должен научиться скрывать то, что другим знать не нужно...